He said he "felt like there was a real story underneath more fascinating and way more tragic" than the story presented to the public, and attempted to turn the idea into a play.
Он говорил, что «чувствовал будто это была подлинная история, в глубине более увлекательная и временами трагичная», чем то, что было представлено на суд общественности, и попытался воплотить замысел в пьесу.