As twenty or thirty minutes passed after Masherov started watching, he could not tear himself away from the screen, and by the middle of the movie he was crying, without shying away from the republic's leaders who were present in the hall.
Через двадцать-тридцать минут после начала просмотра Машеров уже не мог оторваться от экрана, а к середине фильма — плакал, не стесняясь присутствовавшего в зале руководства республики.