Asked at the end of his life about the 'holy', the strict atheist answered with words reminiscent of the young Hegel: 'My sense of the holy is bound up with the hope that some day my remote descendants will live in a global civilization in which love is pretty much the only law.'
В конце своей жизни о «святом» строгий атеист ответил словами, напоминающими молодого Гегеля: «Мое чувство святого связано с надеждой, что когда-нибудь мои отдаленные потомки будут жить в глобальной цивилизации в какая любовь в значительной степени единственный закон.»"